Лесоклиматические проекты в ЛПК: почему рынок углеродных единиц в России пока не работает

Когда в начале 2025 года вступил в силу Федеральный закон — 492-ФЗ, закрепивший в профильном кодексе понятие «лесоклиматический проект», казалось, что давно обсуждаемый «гигантский потенциал поглощающей способности российских древесных массивов» наконец-то можно задействовать, в том числе как дополнительный источник дохода для предприятий деревообрабатывающей отрасли.

А почему бы и нет? Ведь на компании, арендующие леса государственного фонда, возложена подавляющая часть обязанностей по охране, защите и воспроизводству зелёных ресурсов, в том числе и их неэксплуатационной части. Причём многие вкладывают в поддержание качества лесов на своих участках значительно больше, чем предусмотрено требованиями законодательства, например, в рамках добровольной лесной сертификации.

Поэтому желание как-то компенсировать эти затраты вполне обоснованно, а можно пойти дальше — развивать на подконтрольной территории ещё и отдельные инициативы, специально направленные на усиление климаторегулирующей роли лесов, и выходить с этими проектами на углеродный рынок. Теория и мечты — это хорошо, однако «лесоклиматические фантазии» некоторых компаний прямо на наших глазах разбиваются о российские реалии.

Международный рынок углеродных единиц: реальность или миф?

«Мировой оборот квот на парниковые выбросы — не выдумка, а сложившаяся за два десятилетия практика. Согласно статистике Всемирного банка, в 2025 году эмитировано 433 млн тонн СО2-эквивалента, а списано свыше 230 млн, то есть чуть более половины. Средняя цена реализации таких сертификатов превысила $10, при этом стоимость единиц по схеме CORSIA (Carbon Offsetting and Reduction Scheme for International Aviation — глобальная климатическая программа Международной организации гражданской авиации) или в рамках ст. 6.2 Парижского соглашения оказывалась в 1,5–2,5 раза выше.

Капиталовложения в природоохранные инициативы за тот же год достигли $12 млрд, что втрое превосходит совокупный оборот самих квот. Как видно, глобальные инвесторы сохраняют доверие к этой сфере», — комментирует сложившуюся практику руководитель экспертной группы Центра цифровых технологий для природно-климатических проектов (программа карбоновых полигонов НИУ ВШЭ) Андрей Птичников.

Он напоминает: в Киотский период (2008–2012 гг.) в нашей стране по механизмам совместного осуществления было реализовано более 250 млн единиц сокращения выбросов на общую сумму $600 млн — в основном иностранным контрагентам. Однако с введением санкций благоприятная конъюнктура для отечественных поставщиков таких активов сошла на нет. Сегодняшняя картина такова: национальный реестр насчитывает лишь чуть больше сотни зарегистрированных «зелёных» инициатив, причём доля проектов, связанных с управлением лесами, невелика. Средняя стоимость одной тонны эквивалента не дотягивает даже до 1000 руб., а ликвидность торгов, по оценкам аналитиков, не превышает 1%.

Как подсчитали в НИУ ВШЭ, ежегодный потенциал отечественного сектора подобных мероприятий оценивается в 100–200 млн квот (фактически же за последние четыре года в среднем выпускалось около 10 млн). На международном добровольном рынке в 2024 г. было эмитировано порядка 200 млн таких документов, и даже при самых скромных прогнозах этот объём к 2030 г. может увеличиться впятеро. Россия, владеющая лесными угодьями площадью 1,2 млрд га, теоретически способна занять значительную нишу на этом поприще, полагает глава программы по сохранению флоры фонда «Природа и люди» Константин Кобяков.

Пока же внутренняя торговля ограничена известным сахалинским экспериментом: его мощность не превышает 200 тыс. тонн в год, а цены колеблются в диапазоне 500–1000 руб. за сертификат, отмечает Андрей Птичников.

«Предложение здесь почти на два порядка обгоняет спрос — из за отсутствия общефедеральной платы за эмиссию парниковых газов (исключая Сахалин) и из-за того, что российские компании не берут на себя добровольных обязательств нейтрализовать свой углеродный след с помощью таких инструментов. Для сравнения: корпорация Microsoft поставила цель достичь нулевого баланса к 2030 году и уже в 2025 г. закупила более 50 млн высококачественных квот, полученных от климатических программ.

Прочие гиганты из финансового, промышленного и ИТ-секторов тоже активно скупают большие объёмы для компенсации своих выбросов. В нашей же стране IT-предприятия вводят мощные дата-центры, резко наращивая объёмы вредных газов, но почти не приобретают соответствующих разрешений. Практически никто не рассматривает местные сертификаты как ликвидный товар. Правда, отдельные фирмы с российским капиталом занимаются трейдингом международных единиц», — рассуждает эксперт.

Читайте также: «Лесоклиматические проекты в ЛПК: потенциал, барьеры и перспективы рынка».

Потенциал и пределы лесоклиматических проектов в российском ЛПК

Несмотря на то, что в настоящий момент возможности выхода российских компаний на международные углеродные рынки большей частью заблокированы, возможности обходить ограничения есть. Существуют даже отдельные примеры реализованных проектов, но всё это не системные истории, и масштабировать их сложно, отмечает Константин Кобяков.
По мнению эксперта международный рынок углеродных единиц для России сейчас — это длинный трек на отдалённую перспективу. Быстро запустить там проект и получить признанные единицы в текущих реалиях пока сложно. Конечно, такая ситуация создаёт не очень много стимулов заходить в подобные авантюры прямо сейчас. Но тем не менее они есть.

«Компании, которые уже начинают разрабатывать лесоклиматические проекты или даже реализовывают их в рамках национального реестра углеродных единиц, накапливают уникальную компетенцию, которую невозможно приобрести быстро. Это понимание методологий, опыт взаимодействия с верификаторами, отработанные системы мониторинга поглощения углерода, налаженные связи с оператором реестра. Когда рынок оживёт (а при обязательном введении CORSIA с 2027 года и возможном расширении национального углеродного регулирования это вопрос времени) именно эти компании окажутся в позиции готового поставщика единиц, а не новичка, которому придется тратить два-три года на вход», — считает Константин Кобяков.

Помимо этого, ранняя регистрация проектов может дать низкие операционные издержки на валидацию (из-за низкого спроса) и позволяет «застолбить» наиболее перспективные территории до того, как конкуренция за них обострится. Кроме того, эксперт уверен, что компании с верифицированными проектами уже сегодня получают измеримое преимущество в переговорах с теми немногими покупателями, для которых ESG-показатели (от англ. Environmental, Social and Governance, экология, общество и корпоративное управление) сохраняют реальное значение: банки с устойчивым финансированием, иностранные компании с корпоративными климатическими стандартами, крупные российские холдинги с внутренними декарбонизационными целями и др.

Пока геополитическая обстановка вставляет палки в колёса и создаёт трудности с признанием результатов российских климатических проектов и их подтверждением у аккредитованных в международных системах верификаторов, в стране активно развивается собственная инфраструктура национального рынка углеродных единиц.

На июнь 2026 года в российском реестре зарегистрировано 120 климатических проектов с совокупным потенциалом выпуска около 109 миллионов углеродных единиц. Фактически в обращение выпущено около 37 миллионов угл. ед.

«Для рынка, действующего с 2022 года, достигнутые показатели можно признать весьма успешными. Однако, если сузить фокус исключительно на инициативы в сфере лесов и климата, их вклад выглядит куда скромнее. Основная масса внесённых в реестр начинаний относится к технологической категории. Само определение таких лесных климатических мероприятий размыто, но даже с учётом пограничных случаев, когда их трудно отделить от прочих природоохранных, наберётся не более семи официально учтённых позиций», — отмечает Константин Кобяков.

Показательна и отраслевая принадлежность исполнителей, обращает наше внимание эксперт. Ни один из этих семи проектов не реализован предприятием лесопромышленного комплекса. Инициаторами практически во всех случаях выступают компании из других секторов. Более того, в национальном углеродном реестре представители ЛПК вообще сегодня не представлены. По мнению спикера, они занимают особое противоречивое положение. С одной стороны, эти предприятия управляют значительными площадями арендованных лесов, располагают инфраструктурой и компетенциями для работы в «зелёном море тайги» и технически способны реализовывать проекты по охране и воспроизводству древесных насаждений. С другой стороны, они являются и источниками выбросов, будучи ответственными за рубку, транспортировку, переработку, использование ископаемого топлива.

«Для демонстрации климатических результатов при интенсивной эксплуатации древесных угодий нужно принимать во внимание любые формы вмешательства в состояние зелёных массивов. С этим связана первая сложность. Как уже говорилось выше, среди зарегистрированных проектов подавляющее большинство — «технологические»: повышение энергоэффективности, перевод котельных на природный газ, утилизация попутного нефтяного газа, модернизация турбин и пр.

Несмотря на сложность реализации собственно проекта, его «углеродный» эффект обычно значительно проще измерить (часто этот показатель сразу описан в проектной документации на оборудование), такие проекты проще верифицировать и легче мониторить. В природно-климатических проектах гораздо больше неопределённостей и рисков, все из которых нужно учесть и оценить, что очень сильно удорожает валидацию, верификацию и дальнейший мониторинг», — поясняет г-н Кобяков.

Если присмотреться к показателям рынка внимательнее, видно, что сложность не только в малом числе лесоклиматических проектов, отмечает эксперт. Из общего количества уже выпущенных в обращение углеродных единиц (36,9 миллиона) реально востребовано, то есть приобретено или зачтено, только 341 тыс. То есть коэффициент ликвидности не превышает 1%. Предложение многократно превышает спрос, а рынок как механизм ценообразования в таких условиях практически не работает.

Поэтому остаётся открытым вопрос, существует ли российский рынок углеродных единиц. Ответ зависит от того, что им считать, рассуждает Константин Кобяков. Инфраструктура есть: реестр работает, проекты регистрируются, методологическая база формируется. Но если рынок — это система, где регулярно происходят транзакции по ценам, отражающим реальный баланс спроса и предложения, то в России он пока находится на начальном этапе становления, заключает наш собеседник.

Предприниматели не считают парниковые квоты ликвидным инструментом по вполне логичным мотивам: купить лот несложно, проблема лишь в том, где его использовать. Сегодня клиент получает лишь строчку в системе учёта и шанс выпустить пресс-релиз о «нивелировании климатического отпечатка», однако не сертификат, признанный на международном уровне. Фактическую потребность формируют несколько крупных корпораций, имеющих собственные программы декарбонизации либо сотрудничающих с зарубежными контрагентами. Согласно официальным сводкам, один участник обеспечил свыше 40% всего объёма зачтённых позиций. Кроме того, указанные активы могут приобретать (либо передавать на безвозмездной основе) организаторы разнообразных событий, чтобы анонсировать нейтрализацию экологического воздействия от проведения форума. Но это скорее публичный эффект, больше сфера имиджа, чем реальный рынок.

«Несомненно, главный барьер на пути становления отечественного сегмента — его слабая доходность и мизерный шанс реализовать сгенерированные инициативой квоты, даже за скромную сумму, отражённую в прошлых операциях. Усреднённая стоимость по всем документально подтверждённым биржевым контрактам достигла ориентировочно 800–850 рублей за лот. При этом требуется уточнение касательно показательности подобных сведений, поскольку общий объём торговых соглашений, по которым зафиксированы суммы, не перешагнул отметку в 3800 активов почти за четырёхлетнюю историю площадки. Подобные цифры не формируют полноценную аналитику — речь идёт об эпизодических обменах. Рассуждать о «едином биржевом эквиваленте» в строгом смысле пока некорректно. В данной ситуации расценки диктует не конъюнктура, а личные договорённости определённых участников в каждом отдельном случае», — делится наблюдениями Константин Кобяков.

Для подобных инициатив в сфере климата и природы данная схема оплаты пока неприемлема. Столь скромная стоимость не возмещает расходов на подготовку, валидацию, внедрение и отслеживание лесных мероприятий.

«Подходы к уменьшению эмиссионного следа должны отвечать запросам заказчиков. В настоящее время данные о выбросах, сопутствующих производству лесобумажной продукции, интересуют Китай, а в будущем могут потребоваться и странам Евросоюза (при отмене ограничений на ввоз древесины). Прежде всего нужно понять, в каких именно сферах требуется сокращение объёмов парниковых газов. Организациям легче добиваться уменьшения в первой области за счёт мер по повышению КПД, обновлению оснащения и снижению безвозвратных отходов. Во второй категории можно ослабить нагрузку путём перехода на экологически чистую электроэнергию, например через приобретение свидетельств о её возобновляемом происхождении. Меры следует выбирать персонально, исходя из специфики каждого производства», — отмечает Андрей Птичников.

Читайте также: «Реальность лесоклиматических проектов: законодательные барьеры и экономические риски».

Барьеры и противоречия

Парадокс «рынок вроде есть, но на нём одни продавцы, а покупателей нет» не стал препятствием для некоторых компаний. Например, автономная некоммерческая организация «Древо жизни», занимающаяся природоохранными начинаниями, стала пионером, подавшим 20 августа 2025 года в Рослесхоз уведомление о старте лесохозяйственной климатической инициативы в Ростовской области — после того, как вступили в силу нормы Лесного кодекса. Этот нормативный акт, напомним, сформировал юридическую базу для осуществления подобных мероприятий в стране.

Проект реализуют в Шолоховском и Верхнедонском лесничествах Ростовской области на общей площади порядка 60 гектаров с апреля 2025 года. В настоящее время необходимая документация проходит валидацию у аккредитованного верификатора, уточняет руководитель проектов АНО «Древо жизни» Анастасия Кузнецова.

«Второй лесоклиматический проект организации реализуется сразу в нескольких регионах: Саратовской, Самарской, Владимирской областях и Республике Мордовия. Общая площадь составит более 400 гектаров. Территории выбраны не просто так. Все эти регионы относятся к малолесным, к примеру, зелёное покрытие Ростовской области составляет около 2,5%, а Саратовской — 6%. Все участки, включённые в проект, расположены в степной/лесостепной зонах, где естественное лесовосстановление затруднительно из-за сухих лесорастительных условий, в особенностях на гарях степной зоны», — поясняет эксперт.

По словам Анастасии Кузнецовой, основным тормозящим фактором являются высокие затраты на реализацию проекта, которые при нынешних ценах на углеродные единицы и с учётом высоких рисков делают такие инициативы нерентабельными. Однако, помимо экономических причин, существуют и другие барьеры.

«Хотя правовая база и регламенты для осуществления климатических мероприятий в лесной отрасли уже сформированы, на деле их инициаторы сталкиваются со множеством неурегулированных нюансов. Ключевая проблема — выбор площадок, соответствующих действующим схемам оценки. Нередко территории, подобранные по данным таксационных описаний или космической съёмки, при выездной проверке признаются неподходящими для восстановительных посадок или культивирования новых насаждений, например, из за избыточного увлажнения или обилия второстепенных древесных видов», — делится мнением эксперт.

Из особенностей лесорастительных условий и почв вытекают сложности с соблюдением требований методологий реализации климатических проектов, которые рекомендуют использовать не менее пяти местных видов деревьев и кустарников, что практически невозможно для большинства участков. Лесные культуры просто погибнут. Кроме того, не все деревья могут уживаться по соседству, конкурируя за питательные вещества, свет и влагу. Поэтому важно правильно подобрать породный состав лесных культур, ориентируясь не только на их способность поглощать парниковые газы, но и на то, смогут ли они произрастать на выбранном участке, поясняет тонкости процесса Анастасия Кузнецова.

«Ещё одним сдерживающим обстоятельством выступает специфика природных инициатив. Продолжительный период их воплощения: 10–15 лет и более с правом пролонгации. Стандартным сроком принято считать 40 лет. Инженерные решения позволяют сразу получить весь объём квот по завершении замысла, тогда как лесоклиматический цикл откроет путь к выпуску первых лотов не ранее чем через пять лет после старта. 95% записей в реестре — именно технические схемы, которые, как правило, осуществляются бизнесом в рамках планового обновления производственных мощностей, но оформляются как экологические кампании и перенасыщают данный сегмент.

Между тем потребность в экологических квотах внутри страны, по сути, формируется за счёт воплощения Сахалинского эксперимента по достижению регионом безуглеродного статуса и организации масштабных публичных событий, позиционируемых как нейтральные к окружающей среде», — отмечает наша собеседница.

Теоретически проблему неопределённостей и рисков можно решать развитой системой методологий, где уже описаны все правила их учёта, и остаётся только им неукоснительно следовать. Но пока национальные методологии для лесоклиматических проектов утверждены в общих чертах как наборы критериев, и компаниям нужно разрабатывать собственные подходы для каждого конкретного проекта. А это возвращает нас к главному камню преткновения — дополнительным расходам.

«Кроме того, нужно не забывать, что методологическая база для климатических проектов продолжает развиваться. Например, значимые изменения в неё были приняты уже в 2026 году. И существует риск того, что самостоятельно разработанная система методов впоследствии не будет соответствовать вновь принятым нормативам. Например, два крупнейших лесоклиматических проекта в российском реестре: «Лесоразведение на территории Поронайского лесничества Сахалинской области» и «Авиационная охрана от пожаров лесного участка на территории Нижне-Енисейского лесничества в Красноярском крае» — были зарегистрированы одними из первых, ещё в 2023 году, поэтому сейчас их методологии противоречат принятым позднее нормативам, и траектория их дальнейшего развития под вопросом», — делится мыслями Константин Кобяков.

Туманные перспективы

На первый взгляд, описанная выше картина выглядит не очень оптимистично. Но некоторая стратегическая перспектива для игроков, готовых инвестировать в качественные проекты уже сейчас, существует, замечает Константин Кобяков. Эксперт советует присмотреться к трём многообещающим направлениям.

Китайская схема CCER (China Certified Emission Reduction, национальная система добровольных углеродных кредитов, включающая генерацию, торговлю и зачёт сокращений выбросов) пока открыта только для пользователей в Поднебесной, но переговоры об её расширении на другие страны продолжаются. Если это произойдёт, российские лесоклиматические проекты через КНР потенциально смогут поставлять единицы на крупнейший национальный рынок мира.

Катарская добровольная схема GCC (Global Carbon Council, первая международная добровольная углеродная программа со штаб-квартирой на Глобальном Юге, созданная для регистрации климатических проектов и выпуска высококачественных углеродных единиц) Теоретически ничто не мешает регистрировать лесоклиматические проекты в ней прямо сейчас. Проблема прежде всего в отсутствии национальной инфраструктуры валидации и верификации, отсутствии практики работы со стандартами этой схемы и неопределённости по поводу наличия спроса на углеродные единицы от российских проектов.

Система CORSIA (компенсация выбросов международной авиации) создаёт обязательный спрос со стороны авиакомпаний. Глобальный спрос на единицы CORSIA до 2035 г. оценивается почти в 2 млрд единиц. Это крупный рынок сбыта, где российские премиальные единицы (в т. ч. лесоклиматические) теоретически могли бы найти спрос при условии обеспечения их достаточного качества.

«Одним из факторов, способных существенно повысить внутренний спрос на углеродные единицы, может стать развитие национальной системы квот для промышленных предприятий, выбрасывающий парниковые газы. Сахалинский климатический эксперимент предусматривался как первая фаза введения общенациональной системы квот. После его завершения планировалось тиражирование на несколько других регионов, а затем — распространение на всю страну. Пока точной дорожной карты со сроками нет, но сама по себе цель введения в итоге национальной системы квот сохраняется», — рассказывает г-н Кобяков.

С одной стороны, лесоклиматические проекты в российском ЛПК — это реальная возможность одновременно давать климатический эффект, создавать источник дополнительного дохода и повышать устойчивость лесных экосистем. Однако, с другой стороны, на сегодняшний день условия для этого пути пока недостаточно сформированы: спрос на рынке ограничен, методологическая база только развивается, а вопросы прозрачности и единообразия процедур верификации остаются предметом обсуждения. Лесопромышленный комплекс готов участвовать в климатической повестке, но на условиях, при которых это имеет экономический смысл.

«Принципиальный вопрос в том, будет ли создан настоящий регуляторный спрос на декарбонизацию. Без этого климатическая повестка останется декларативной. Чтобы рынок заработал, важно обязательное углеродное ценообразование внутри страны или относительно свободный доступ на зарубежные площадки. А пока бизнесу не стоит ждать идеального регулирования, а начинать с пилотных проектов, пусть и небольших. Реализация первого проекта даёт бесценный практический опыт и формирует компетенции. Следует выстраивать B2B-партнёрства (бизнес для бизнеса) с потенциальными покупателями до начала проектов и участвовать в разработке методологий через отраслевые ассоциации, партнёров в науке или НКО», — заключает Константин Кобяков.

Подготовила: Марина Каталакиди

Читайте также: «Лесоклиматические проекты: изменения в законодательстве и новые инициативы».